Освободить будущее от прошлого?
Освободить прошлое от будущего? 
(Введение к теме)

Марк Рац

Главы:
Рамки и содержание поставленного вопроса

Прошлое и будущее
«Искусственное» и «естественное»
«Старое» и «новое»
 

Обсуждаемый вопрос и российские реформы

Мне кажется, что введенная система различений  и представлений делает реальным решение  задачи: построение конструктивных ответов на обсуждаемый вопрос применительно к конкретным ситуациям. Я попробую наметить свою версию ответа применительно к ситуации реформ в постсоветской России. Выбор такого материала обусловлен, с одной стороны, его актуальностью и общественной значимостью (думаю, что это неплохой оселок для пробы сил не только российских интеллектуалов), а, с другой, – тем, что я имел небольшой личный опыт участия в проработке некоторых реформаторских программ и проектов, что дает возможность рассматривать указанную тему сквозь призму личного опыта, а это неоценимое преимущество. Понятно вместе с тем, что избранный материал необозрим, и чтобы выполнить этот план последовательно и аргументированно, потребовалось бы, действительно, написать целую книгу. В рамках данного эссе я вынужден ограничиться лишь некоторыми соображениями. Но и они представляются небезынтересными, потому, что сама постановка обсуждаемого вопроса позволяет взглянуть на происходящее в России с необычной точки зрения.

Наши реформаторы прилагали не слишком много усилий к тому, чтобы отчетливо представить себе, какой они хотели бы видеть Россию в будущем и, отталкиваясь от этих представления, соответственно прорисовать картины прошлого. Они были всецело поглощены текущим моментом, а уж такие темы, как освобождение будущего от прошлого или прошлого от будущего могли им разве что присниться. Симптоматично вместе с тем, что при всем многообразии взглядов в русской публицистике последнего десятилетия можно выделить один лейтмотив: фиксацию отсутствия чего-либо похожего на концепцию, стратегию или программу реформ. С удивительным постоянством эта мысль возникала и возникает при обсуждении самых разнообразных аспектов реформирования, начиная со знаменитого в годы перестройки, так и оставшегося тогда без ответа вопроса «От чего к чему мы переходим и кончая нескрываемой беспрограммностью нынешнего правительства.

Все это однако не более чем необходимый фон для обсуждения нашего вопроса, который может быть теснейшим образом связан с искомой концепцией. Ее разработка, как хотелось бы надеяться, не потеряла актуальности. Если в России суждено сформироваться гражданскому обществу, правовому государству и цивилизованному рыночному хозяйству, то, боюсь, на это уйдет не один десяток лет, ибо трудности отнюдь не ограничиваются относительно мобильной экономикой (с которой пока тоже не очень справляются), а связаны с гораздо более инертными структурами национального менталитета и культуры. Сказанное возвращает нас непосредственно к первоначальному вопросу.

В годы перестройки россияне лихо освободили свои представления о будущем от обещанного коммунистического рая. Собственно в сознании мало-мальски мыслящей части россиян коммунистические идеалы были к этому времени уже мертвы, и достаточно было снять цензурные ограничения, чтобы эти идеалы сменились своей противоположностью и на страницах газет. Однако крайности сходятся, и в данном случае они сошлись тем быстрее и теснее, что развертывались, в сущности, в рамках одного подхода и мировоззрения, впитанного советскими людьми, что называется, с молоком матери, – большевистского.

Очень скоро выяснилось, что люди не освободили свое будущее от прошлого, а механически заменили одни устаревшие идеалы другими. Но замена коммунизма капитализмом времен первоначального накопления капитала при сохранении арсенала прежних методов и средств строительства нового общества на обломках старого по большому счету мало что меняла. Ибо «строительство» здесь не просто метафора, а вполне определенный способ действий. Дебаты на стройплощадке недопустимы.  «Строительство» в принципе не может осуществляться иначе, чем авторитарными методами, результаты же общественно-политической деятельности всегда оказываются превращенной формой использованных методов и средств, нередко в корне отличаясь при этом от исходных идеалов и замыслов.

В результате в России восстановилась система, во многом напоминающая советскую. Стена отчуждения вновь разделила население и властвующую элиту. Страна продолжает жить за счет разграбления природных богатств, к которому добавилось еще ограбление своих детей и внуков путем проедания быстро растущих долгов. Разница лишь в том, что, если раньше львиная доля нефтедолларов шла на гонку вооружений и поддержание «прогрессивных» режимов во всем мире, то теперь большая часть финансовых ресурсов оседает в карманах «олигархов» и властей предержащих. И, хотя очень многое в российской жизни изменилось к лучшему, но подавляющее большинство населения имеет все основания снова говорить, что «так жить нельзя».[7] Я не только разделяю эту точку зрения, но предлагаю и свой подход к изменению сложившейся системы. (В других поворотах темы, не связанных с вопросом в заголовке, этот подход и предложения публикуются в российской печати.)

Выделяются два принципиально разных подхода к изменению нынешнего «курса реформ» при том, что содержание изменений надо обсуждать отдельно. Один подход и одно объяснение очевидных провалов реформ связаны с дефицитом у нас и наших политиков методов и средств реформаторской деятельности (и рефлексии этого дефицита). Второе объяснение, бытующее в нескольких вариантах, сводит неудачи реформ к злокозненности тех или иных персонажей и политических сил. Кто именно оказывается в роли «погубителей России» – правящий режим, коммунисты, Запад или жидомасоны – зависит исключительно от политических пристрастий выдвигающего эту господствующую пока точку зрения.

Принадлежа к числу немногочисленных сторонников первого подхода, я объясняю провалы реформ среди прочего явным непониманием реформаторами важнейшей и по определению консервативной роли культуры и нашей с единомышленниками неспособностью ее объяснить. При этом важнейшими элементами культуры являются представления о будущем и о прошлом, а равно об искусственном и естественном, о новом и старом. Не различая морфологизированных («склеенных» с материалом) и функциональных представлений об этих предметах, мы тем самым сохраняем господство «естественных», натуралистических и синкретических представлений. От господства этих и им подобных представлений и необходимо прежде всего освободиться в настоящем, здесь и теперь. Объединяя этот тезис с тезисом, вроде бы противоположным, выделенным на стр. 13, мы  получаем тот круг, который необходимо разорвать. Тогда появится возможность, с одной стороны, отвечать на вопрос заголовка не «вообще» – на уровне общих рассуждений, а ситуативно – практически, а, с другой, – прорабатывать должным образом замыслы преобразований, в т.ч. и реформ.

Все сказанное, как мне кажется, дает достаточные основания для обобщения и переинтерпретации первоначально поставленного вопроса. Если рассматривать этот вопрос в рамке преобразований, то  применительно к конкретной ситуации, в т.ч. и ситуации российских реформ, речь здесь идет, в моем понимании, о соотнесении, а вслед за тем о модификации и обогащении наших представлений о будущем и прошлом в то время, как освобождение одного от другого может пониматься как особый, очень важный, но все же  частный случай этой работы. Поскольку однако первоначальный вопрос сформулирован именно как вопрос (а не как утверждение) предлагаемая интерпретация может одновременно пониматься и как один из возможных ответов на него.

По совокупности всего сказанного ранее такой ответ на обсуждаемый вопрос делает его звеном технологии – насколько здесь уместно говорить о технологии – проработки и реализации замыслов преобразований. Именно в этом моменте я вижу тесную связь этого вопроса с судьбой российских реформ: выпадение данного звена обрекает их на провал.

В самых грубых чертах упомянутая технология может быть представлена следующим образом.

1. Осознание и осмысление происходящего, в т.ч. и прежде всего в наших собственных головах, как не удовлетворяющей нас ситуации. Формирование соответствующей позиции и замысла искусственного изменения текущего хода дел и порядка вещей.

2. Соотнесение и проработка – в оппозиции друг к другу – наших представлений о будущем (чего мы хотим) и о прошлом (что мы фактически имеем к настоящему). Здесь-то и должен происходить пересмотр  картин будущего и прошлого: в частности, будущее освобождается от прошлого, т.е. от ранее заложенных в него, и ныне устаревших представлений (в т.ч. прогнозов); видение же прошлого меняется сообразно перестройке взглядов на будущее.

3. Выработка идеологии и концепции преобразований, основанных не только на различии картин желаемого и существующего, но и на принятии тех или иных способов воздействия на происходящее.

Я не буду обсуждать эту цепочку далее (имея в виду разработку стратегий, программ, проектов и планов), поскольку сказанного достаточно, чтобы сделать важную для нашей темы фиксацию. А именно: способы действия, вообще методы и средства работы следует мыслить в качестве органической составной части наших представлений о прошлом и будущем и периодически пересматривать. Для этого, очевидно, мы должны овладеть способностью к рефлексии, способностью помыслить методы и средства нашей работы отдельно, с одной стороны, от самих себя, а, с другой, – от объектов нашей преобразовательной деятельности; выделить особый план методов и средств; поставить рядом и на равных правах с традиционным российским вопросом «Кто виноват?», и «Что делать?» отнюдь не традиционный , но не менее важный вопрос «Как?»

Я рискнул бы сделать одно утверждение рецептурного характера: прежде, чем браться освобождать будущее от прошлого, полезно рафинировать в прошлом то, что имеет тенденцию сохраняться в будущем и при этом может помешать реализации наших новых замыслов. Это подлинные опасности, выявить которые много труднее, чем создать «образ врага» и/или найти «объективные причины» своих неудач. Для выявления этих опасностей и освобождения от них  нужны те средства, которые обсуждались выше (но, разумеется, не только они). Применительно к России тогда можно сделать следующие выводы.

Ни в начале 1990-х г.г., когда эти вопросы стояли особенно остро, ни в  последующие годы так и не удалось в должной мере освободить свое будущее от прошлого и пересмотреть свои представления о прошлом. В известной мере это касается онтологических картин будущего и прошлого, которые не были соотнесены и прорисованы с достаточной ясностью, но роковое значение имели дефицит рефлексии, невыделенность плана методов и средств, безраздельное господство сложившихся в советские времена «стереотипов мышления».

Что касается соотнесения онтологических картин будущего и прошлого, то, не вдаваясь в подробности, я сказал бы, что стратегической ошибкой здесь оказалась работа с традиционной марксистской парой «капитализм – социализм», поставившая во главу угла так называемые рыночные реформы, в отличии от пары «демократия – тоталитаризм» (или «открытое – закрытое» общество), где рыночные реформы оказались бы органической составной частью системных институциональных и культурных преобразований.

Но, на мой взгляд, повторю, эта ошибка была вторичной. Главная ошибка была и остается в сохранении и воспроизводстве «стереотипов мышления», советского менталитета в то время, когда стереотипы несовместимы с мышлением, или (что то же самое) менталитет следует понимать как окостеневшее и лишь механически воспроизводящееся мышление.[8] Вот что россиянам следовало бы освободить в ближайшем будущем от прошлого, так это собственное мышление от его стереотипов, для чего надо, конечно, прежде всего рафинировать эти самые стереотипы, так сказать, «большевистский синдром».

Если говорить о нем предельно коротко, то в придачу к сказанному ранее в частности о господстве превращенных форм, я выделил бы прежде всего привычную веру в обладание истиной (своего рода «привычный вывих»). Сами истины могут меняться, но вера в обладание истиной остается непоколебимой. Это своеобразный аналог известной в пересказе Вл.Соловьева готтентотской логики (если я украл чужую жену – это добро, если у меня украли – зло): мы всегда правы и знаем, что и как надо делать, а наши оппоненты ошибаются, уже потому, что придерживаются иных взглядов. Об этом писал Александр Галич:

                  ... Бояться-то надо только того,

                  Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

                  Гоните его! Не верьте ему!

                  Он врет! Он не знает – как надо!

Но российские реформаторы (как и их оппоненты) все равно «знают, как надо». Поэтому я говорю: у нас нет худших и злейших врагов, чем мы сами со своей монологичной организацией мышления и вытекающим из нее делением мира на «наших» и «не наших». Отсюда же следует затем административно-командная система руководства, посредством которой и осуществляются наши «реформы», в организации и проведении которых нет ни малейших признаков демократии участия (Participative Democracy). Из того же источника проистекает и правовой произвол правящей элиты при полном отсутствии правосознания и правопорядка сверху донизу.

Лишь в конце этой цепочки возникает нежизнеспособная структура хозяйства, изношенность основных фондов, дефицит ресурсов, отсутствие инвестиций, растущие долги и т.п. Все это – превращенные формы, симптомы болезни, больны же сами россияне, и  давно пора заняться организацией собственного мышления и деятельности. «... Когда все вокруг рушится, у нас остается возможность поразмышлять над тем, что рушится. Интеллект – это самое доступное человеческое орудие. Пока человек верит, он не склонен им пользоваться, потому что интеллектуальное усилие тягостно. Но впав в сомнения, человек  хватается за интеллект, как за спасательный круг» (Ортега-и-Гассет). Я думаю, что в нынешних условиях интеллект оказывается для России и других стран единственным спасательным кругом. Сохранился ли у нас интеллектуальный потенциал, соразмерный масштабам проблем, – вот вопрос, ответ на который может дать только будущее.


[7] Название кинофильма, вышедшего в годы перестройки, где резко критиковалась советская система и тогдашний образ жизни.

[8] Неслучайно «история ментальности» формируется как особое направление истории отдельно от истории мысли. 

<< к предыдущей главе 

<< на первую стр.