ПРОЕКТ
БУДУЩЕЕ ИЗРАИЛЯ

ENGLISH
 
עברית

 

send reaction

Политика развития: новый взгляд

 Марк Владимирович Рац

Часть 2

Содержание первой части:

Вводные замечания.  Общий замысел политики развития

Понятие политического

К типологии политики

С кем я воюю?

 

Содержание второй части

 

Приложения:

1. Схема шага развития

2. К понятию управления

3. «Искусственное» и «естественное»

4. Несколько соображений о развитии

Примечания

 

В приложения вынесены пояснения по ряду ключевых методологических понятий, основанные на разработках ММК, в которых я не принимал участия, либо это участие было минимальным. Повторю, что все дальнейшее есть моя интерпретация указанных понятий применительно к политике развития. Я несу ответственность за все возможные здесь ошибки и неточности. Последовательность приложений соответствует не порядку ссылок на них в основном тексте, а логике развертывания содержащихся в них взаимосвязанных идей. Поэтому читать их лучше в порядке следования – от первого к четвертому.

 

1.Схема шага развития

Как видно на рисунке, время поделено в схеме традиционным образом на три части, или топа, вот только нарисованы они непривычно. Прошлое и будущее – как положено: первое слева, второе – справа, но вот настоящее не просто разделяет их, а клином врезается между ними сверху. «Настоящее» время имеет здесь два значения: во-первых, это то время,   когда управленец (фигурка в верхней части схемы) только и может осуществить реальные воздействия на преобразуемую систему [39]; во-вторых, это отрезок времени, заключенный между прошлым и будущим. Различные состояния Si  преобразуемой системы изображены кружками в нижней части схемы. Переход из прошлого в будущее на схеме возможен двумя путями. Один путь предполагает, что прошлое, длясь,   непосредственно перетекает в будущее, а настоящее – это всего лишь граница между ними. Происходящие при этом изменения в системе (их траектория изображается стрелкой Е) происходят естественным образом, сами собой и худо-бедно поддаются прогнозу. На другом пути будущее отделяется от прошлого настоящим, а изменения осуществляются искусственно (стрелка И) и в отличие от естественных требуют от нас проектирования и реализации проектов.

 

Вводимое таким образом различение естественного (Е) и искусственного (И), как мы убедимся, фундаментально. Настоящее (продолженное) время, имеющее конечную длительность, существует в схеме только на траектории И-преобразований. На траектории Е-перемен настоящее время стягивается в точку, что вполне отвечает естественнонаучной картине мира. И-преобразования целесообразны, Е-перемены  законосообразны. На траектории И-преобразований нужно работать с целевой (телеологической) логикой. На траектории Е-перемен действует более привычная для нас и безраздельно господствующая в естественной науке причинно-следственная (каузальная) логика.

Можно положить, что в прошлом интересующая нас система пришла в некоторое состояние S0, и, как свидетельствуют наши прогнозы, дальнейшая естественная эволюция (стрелка Е внизу) приведет ее в будущем в состояние S1.  Если такой ход событий нас не устраивает, и вместо S1 мы хотели бы видеть задаваемое проектом состояние S2, потребуется некоторое искусственное вмешательство, которое обеспечит движение нашей системы по другой  траектории. Но вовсе не факт, что в итоге получится желаемое нами состояние: в общем случае мы не можем ни отменить текущих в управляемой системе естественных процессов, ни точно их прогнозировать, а потому итоговое состояние S3 может оказаться совсем неожиданным (что в особенности характерно для общественных систем). При этом И и Е-компоненты в S3 смешаны, как обычно смешаны они и в реальных процессах перемен.

Принимая во внимание введенные представления, при анализе деятельностных процессов (не на схеме, а в жизни), нам придется теперь одновременно учитывать как причины их Е течения, так и цели И преобразований. При этом нет, видимо, другого способа  «выделить» в смешанных образованиях И и Е составляющие, кроме мысленного представления их в качестве И или Е. И и Е оказываются не имманентными характеристиками объекта, а маркерами нашего подхода, отношения к нему. В приложении 3 мы обсудим эту тему специально.

 

2. К понятию управления

Господствующая пока в российском обществе трактовка  управления имеет кибернетические,  т.е., уже полувековой давности корни и относит его равным образом к системам различной природы: биологическим, техническим и социальным. Управление при этом мыслится как функция системы, ответственная за сохранение ее структуры, поддержание режима функционирования и реализацию программы [40].

В стране, где без малого двадцать лет идут реформы, «сохранение структуры» и «поддержание режима» вызывает недоумение. В связи с этим я хотел бы поставить один вопрос: какая «функция системы» – в отличие от управления –  ответственна за изменение структуры системы и режима ее функционирования? (И уж заодно стоило бы задуматься, откуда берется реализуемая системой программа.)  На мой взгляд, постановки этого вопроса достаточно, чтобы отказаться от приведенного определения. Я не стану утверждать, что содержащийся в нем тезис ошибочен, но он, как минимум, не исчерпывает вопроса: из опыта очевидно, что управление ответственно как за сохранение status quo, так и за изменения в системе. Самое любопытное, что, если обратиться к толковым словарям русского языка, составители которых (в отличие от словарей энциклопедических) претендуют всего лишь на толкование значений слов, то там (причем, начиная со словаря Даля, т.е. с позапрошлого века!) мы найдем гораздо более простое и реалистичное толкование управления: управлять значит править, давая ход, направленье; заставлять идти правым, нужным путем. Не зря сказано: язык умнее нас.

В противоположность приведенному энциклопедическому определению я утверждаю, что говорить об управлении в биологических и технических системах можно разве что в метафорическом смысле. Меня же интересует отнюдь не метафорика, а управление, которое реализуется только в системах деятельности, т.е. системах, живущих на человеческом материале (социальных – в терминах большинства словарей) [41]. Более того, отправляясь как от значения слова, так и от практики, само управление следует мыслить, прежде всего, как особого рода деятельность, ответственную как за выбор направления, так и за следование по нему; иными словами за целеполагание и целедостижение, взятые вместе. Будет ли при этом выбрана цель сохранения структуры системы и поддержания режима ее функционирования, либо, напротив, перестройки и смены режима – зависит от интересов, установок, ценностей, исповедуемых управленцами, и от ситуации. Собственно, между двумя этими полюсами (поддержание status quo vs  преобразования) и развертывается управленческая деятельность, а, поскольку эти два ее полярные направления имеют самостоятельное значение, то и обозначаются они разными словами. В первом случае говорят о регулировании (текущих процессов), обеспечивающем сохранение режима работы системы; во втором – о (ре)организации, перестройке структуры системы, о реформах, о смене одних процессов другими или, как минимум, о смене прежнего режима работы.

Таким образом, кибернетически-энциклопедическая трактовка управления, от которой я отталкиваюсь, относится только к одному крайнему случаю – регулированию. Так же однобоко понимается при этом и программа работы: как ориентированная исключительно на поддержание существующего режима, в то время как в реальности она может равным образом быть и программой реформ, которые, в свою очередь, могут быть направлены на достижение совершенно разных целей. (Все это неслучайно, поскольку кибернетика развивалась в тесной связи с теорией автоматического регулирования, очень важной в технических приложениях, но для нас имеющей второстепенное значение.) Как свидетельствует опыт, наиболее важен и характерен как раз промежуточный, а точнее, может быть, обобщенный случай, когда мы вынуждены одновременно обеспечивать и определенный режим функционирования, и – одновременно! – перестройку системы. При этом во всех случаях главной заботой управленца в его деятельности оказывается постановка и достижение целей – в отличие от «естественного» управления, как его трактует кибернетика, в котором цели отсутствуют или (что то же самое) раз и навсегда фиксированы в виде функции «сохранения структуры» и «поддержания режима».  

Кроме того, за кадром рассматриваемого определения остается вопрос о том, в какой форме материализуется (и имеет ли вообще материальное выражение) «функция» управления. Известный из кибернетики ответ состоит в том, что в системе выделяется две части («подсистемы»): управляющая и управляемая, между которыми существует прямая и обратная связи. Но рассмотрим простейший пример, допустим, заводоуправления: морфологически оно может находиться на территории завода, но функционально его деятельность, конечно, охватывает и объемлет все заводское производство и хозяйство в целом. Для понимания сути дела важно именно функциональное отношение, а где физически находится заводоуправление, на территории завода или совсем в другом месте –  не существенно. Таким образом, в интересующих нас приложениях вернее представлять не две рядоположенных подсистемы, а структуру «матрешки», где управляющая система объемлет и охватывает управляемую.

Такая схематизация позволяет зафиксировать важнейшее (и касающееся, как мы видели, не только управления, но и политики) обстоятельство: управление оказывается очень специфическим типом занятий, а именно это особая деятельность над деятельностью. Например, упоминавшееся заводоуправление ответственно за множество разнообразных деятельностных процессов, протекающих на заводе, где оно должно обеспечивать производство и воспроизводство, функционирование и развитие и т.п. Здесь становится очевидной так же тесная взаимосвязь управления с организацией: для того, чтобы заводом можно было управлять, все эти и другие разнообразные процессы должны быть тем или иным способом организованы и сорганизованы друг с другом. В противном случае система в целом будет неуправляемой. Реально организация выражается в выстраивании соответствующей организационной структуры и противостоит упоминавшемуся регулированию текущих в ней процессов. Так что по этому поводу можно сказать, что управление системой деятельности как раз и осуществляется на «растяжке» между организацией (структуры) и регулированием (процессов). Поддержание существующего режима обеспечивается, как уже говорилось, посредством регулирования, а его более или менее существенное изменение требует перестройки структуры.

Как профессия управление складывалось в ХХ веке в связи с бурным развитием и диверсификацией человеческой деятельности. В сущности ХХ век можно назвать веком управления (Б. Мильнер), и понятие управления выступает как один из его итогов.

 

3. «Искусственное» и «естественное»

Для начала оставим в стороне соображения об искусственном (И) и естественном (Е), высказанные в приложении 1, и обратимся к господствующим пока представлениям на этот счет. Можно сказать, что  сложившееся в науке и в нашем обыденном сознании понимание И и Е настолько отвердело, что, кажется, нет никакой возможности хоть как-то поколебать его. Да и зачем: разве не все здесь ясно, и с этими понятиями связаны какие-то проблемы?

Если обратиться к классике науки, о том, что не все ясно, и проблемы, кажется, могут быть, писал А. фон Хайек, сам пользовавшийся еще вполне традиционным пониманием И и Е. А именно, он называл естественным «все, что вырастает спонтанно», в отличие от искусственного, которое «создается в соответствии с чьим-то сознательным замыслом»[42]. Возражал он при этом против жесткой дихотомии И и Е, а проблему видел в очевидном существовании процессов и явлений «в зазоре» между ними. Наиболее характерный пример такого рода – культурная эволюция, в которой наследование осуществляется в процессе обучения в отличие от генетического механизма в биологии, но  которая, «будучи самостоятельным процессом, вместе с тем во многих важных отношениях похожа на генетическую или биологическую больше, чем на развитие событий, направляемое разумом…» (ук. соч., с. 246). Это заставляет Хайека признать, «что существуют эволюционные процессы двух различных типов, причем оба носят совершенно естественный характер» (там же).

В те годы, когда Хайек работал над своей книгой (она вышла в свет в 1988 г.), и в связи с тем же кругом вопросов в Московском методологическом кружке уже были введены и развивались гораздо более радикальные новации в трактовке И и Е. Интересно, что в ММК движение мысли в этом направлении начиналось ровно с того места, где двадцать лет спустя остановился Хайек – с обсуждения системы культуры [43]. В приложении 1 я воспользовался для введения новых представлений об И и Е другой схемой, известной под названием схемы «шага развития», и это обстоятельство неслучайно: оно отражает динамику проработки темы. По отношению к традиционным представлениям на сей счет ММК достаточно продвинулся, и я попробую здесь изложить свое понимание текущего состояния вопроса, который далек от окончательного решения. С моей точки зрения, можно и нужно говорить о двух принципиально разных подходах к определению И и Е: один из них представлен выше на примере Хайека, другой вытекает из соображений, изложенных в связи со схемой шага развития. Рассмотрим чуть подробнее, как они могут развертываться. (Я апеллирую дальше к опыту личного участия в играх и семинарах Щедровицкого 1980-х гг.)

Первый подход связан с прямой характеристикой интересующего нас объекта. Так или иначе, речь здесь идет о его «физическом» происхождении. «То, что порождает природа, есть естественное или «натуральное», а то, что порождает и создает деятельность (или то, что возникает в деятельности – в этом плане деятельность можно отождествить с социальным, человеческим), есть искусственное» [44, с. 419].

Второй подход связан не с характеристикой объекта как такового, а с различными способами представления объекта. При этом на передний план выдвигается «тип знания об объекте и соответствующие ему механизмы познания и представления. С этой точки зрения, естественным является то, что изображается нами как естественное, а искусственным то, что изображается нами как искусственное» (ук. соч., с. 420). Собственно, сказанное и представлено стрелками И и Е в схеме шага развития. В итоге И и Е меняют способ своего существования: из характеристик самого объекта они превращаются в средства нашей работы с ним. Это самый сложный и важный момент, обсудим его на примерах.

Достаточно ли, скажем, естественнонаучного (Е) описания самолета, основанного на законах аэро- и термоди­намики, сопромата и т.д., чтобы построить самолет? Или как толковать нынешнюю экологическую ситуацию: как Е или как И? Вроде бы приходиться отвечать, что са­молет по такому описанию построить заведомо невозмож­но (для этого проект нужен), а, что касается экологической ситуации, то одноз­начного ответа здесь нет, все зависит от точки зрения: как результат нашей хозяйственной деятельности она И, а как про­дукт «естественной истории» человеческого рода — Е. Тут же возникают дальнейшие вопросы: а можно ли вообще трактовать историю человеческого рода как естественную? А самого человека как следует мыслить? Опять же как продукт эволюции он Е, а как продукт воспитания и образования — И? А каково по своей природе государство: оно И или Е?

В рамках традиционных представлений и рассмотренного выше первого подхода к понятиям И и Е «бирка» Е, в сущности, обозначает природное происхождение объекта, а потому мыслится как намертво к нему приклеенная. Точно так же бирка И клеится к объекту техническому, созданному человеком согласно его замыслам и проектам. Природное — естественно, техническое, антропогенное — искусственно.  Здесь все настолько просто и ясно, что ни в какой энци­клопедии и слов-то таких — «искусственное», «естественное» — нет. Но в наших примерах получается, что бирки теперь надо мыслить отдельно от объектов и можно даже менять местами.

Все просто, пока мы имеем дело с «вещами»: карандаш сделан человеком, а стебель травы – порождение природы независимо от того, как мы будем их представлять и использовать. Чтобы не путать одно (происхождение) с другим (способом употребления в деятельности), предлагается именовать рукотворные объекты техническими, а все прочие – природными (по происхождению). Это соответствует первому из двух указанных подходов. Имена И и Е я бы использовал тогда в рмках второго подхода: представлять мы можем все, что угодно, как И или как Е в зависимости от деятельностного контекста. Т.е., теперь место одной пары различений (Е, оно же природное vs И, оно же техническое) занимают две независимые, или ортогональные пары: природное vs техническое и естественное (Е) vs искусственное (И).

Оказывается далее, что второй подход имеет гораздо более широкое применение, чем первый: он применим с равным успехом, как к вещам, так и к объектам социогуманитарной сферы. Ну, скажем, самолет – несомненно, технический объект, но для пассажира он выступает как естественное средство передвижения, а для самолетостроителя как искусственная конструкция. И наоборот: курица – существо природное, но для ученого зоолога – она естественна, а для фермера – искусственна (как продукт производства). А вот про человека или государство трудно сказать, природные это объекты или технические, но помыслить, представить их как И и/или как Е вполне можно и нужно. Мы и представляем их так или иначе в зависимости от контекста обсуждения и системы деятельности, в рамках которой разворачивается наш дискурс.  При этом важно различить и вербализовать характеристику подхода, отношения к объекту и характеристику самого объекта, на который это отношение переносится. И здесь утверждается, что первичны подходы (И и Е), а характеристики или квалификации объектов — вторичны.

В итоге «появляется возможность говорить:

а) о естественных объектах, представленных в виде естественных объектов,

б) о естественных объектах, представленных в виде искусственных объектов,

в) об искусственных объектах, представленных в виде естественных объектов и, наконец,

г) об искусственных объектах, представленных в виде искусственных объектов».

Обо всем этом Г. Щедровицкий пишет еще в 1971 г. (ук. соч., с. 421), ссылаясь на неопубликованные работы О.И. Генисаретского. 

Итак, способ представления объекта меняется (или не меняется) при смене объемлющей его системы деятельности. Если меняется сам тип этой деятельности, например, изучение объекта сменяется его преобразованием, перестройкой, то мы говорим соответственно об артификации (обискусствлении) объекта, представляемого как искусственно-естественный – И/Е. Наоборот, если сконструированный или перестроенный объект начинает жить собственной жизнью, в которую мы уже не вмешиваемся, а только наблюдаем за ним, то речь пойдет об оестествлении объекта, представляемого уже как Е/И. Если в отличие от этих случаев объемлющая система деятельности сменяется однотипной, то мы представляем наш объект как Е/Е или как И/И.       

Чтобы пояснить сказанное, можно привести пример смены, даже чередования этих двух процедур – оестествления (ОЕ) и артификации (АРТ). Лучше об этом могут рассказать специалисты по истории науки и техники, но я все же рискну. Речь идет об электротех­нике и –  затем – теории информации. Итак: на основе каких-то первоначальных физических представлений естественнонаучного толка об элект­ричестве конструируются электрические цепи (APT), на базе которых начинается развитие электродинамики (ОЕ); на боковой ветви изо­бретается телеграфный аппарат и азбука Морзе (АРТ), порождающая впоследствии теорию информации (ОЕ). На основе достижений тех­нических наук строятся первые компьютеры и возникают языки программирования (APT), порождающие теории алгоритмических язы­ков, искусственного интеллекта (ОЕ) и т.д. Протянув такую дос­таточно длинную цепочку, мы можем теперь даже прогнозировать дальнейший ход событий.

Практическое значение такого анализа трудно переоценить: ведь описание явлений и способы работы с ними в разных случаях принципиально различны. Достаточно сравнить, например, макет и проект будущего изделия (Е/И и И/И соответственно). Но чтобы превратить идею в средство работы, нужно прежде всего построить исчисление И и Е, своего рода «математику». Первые шаги в этом направлении предпринял еще на организационно-деятельностных играх середины 1980-х гг. А. Е. Левинтов.

Разделим прежде всего согласно прежнему уговору наш подход к объекту (определяющий способ его предметного представления в предстоящей деятельности) и ту его харак­теристику, которая уже заложена в культуру и является составной частью соответствующего понятия, наличного знания об объекте. Записав возможные подходы в столбик. а характеристики — в строку, получим следующую таблицу исчисления символов.

       Харктеристики
                    объекта

Подход
или способ
представления

Е

И

И/Е

Е/И...

Е

И

И/Е

Е/И

....

Е/Е

И/Е

И/Е(Е)

Е/И(Е)

.....

Е/И

И/И

И/Е(И)

Е/И(И)

....

Е(И/Е)

И(И/Е)

И/Е(И/Е)

Е/И(И/Е)

.....

Е(Е/И)

И(Е/И)

И/Е(Е/И)

Е/И(Е/И)

.....

Таблица открыта и может разворачиваться до бесконечности, но мы займемся ее интерпретацией: посмотрим, что стоит за некоторыми ее клетками. Первая клетка таблицы (Е/Е) фиксирует Е подход к Е объекту, в результате которого мы получаем, как указывалось, «естественно представленный естественный объект». За примерами ходить недалеко: их дает все классическое естествознание. Природа в ее распространенном ныне естественнонаучном толковании есть не что иное, как Е/Е объект. Принципиально другой случай демонстрируют технические науки, в рамках которых оестествляются искусственные объекты – это соседняя клетка таблицы (Е/И). Подчеркну, что оестествление И-объектов является необходимым условием их научного исследования: без этой операции нельзя было бы говорить о законах их жизни. (Такая экспансия (естественно)научных представлений характерна для науки и не изжита до нашего времени.) В клетке И/Е находятся искусственно представленные Е объекты, отвечающие уже искусственному (искусственно-техническому) под­ходу. В эту клетку можно было бы вписать историчес­кий лозунг: «Мы не можем ждать милостей от природы, взять их у нее — наша задача». В клетке И/И находятся искусственно представленные искусственные объекты, на­пример, продукты производства на промежуточной стадии технологического передела.

Первые две строки таблицы посвящены базовым – И и Е – подходам, о которых уже достаточно сказано. Невероятно важна третья строка, фиксирующая более сложный искусственно-естественный (И/Е) подход, в котором работают современные управленцы и инженеры. Здесь искусственное, преобразовательное начало сорганизуется с естественной эволюцией объекта и специ­ально ее учитывает, задавая тем самым как бы двойное существование объекта — в контексте Е-эволюции и И-преобразования одновременно. И/Е подход не следует смешивать с И/Е представлением объектов (пересечение второй строки с первым столбцом), применительно к которому говорилось о «покорении природы»: И/Е подход, как видно из таблицы, порождает более сложные представления. Не менее важен Е/И подход (4-я строка), в рамках которого происходит оестествление искусственных объектов, начинающих при этом жить своей собственной жизнью. Этот подход пока недостаточно осознан и осмыслен, с чем связаны проблемы инновационной деятельности. Секрет заключается, видимо, в том, как создавать условия для собственной жизни оестествляемого объекта.

В столбцах таблицы даны различные исходные представления объектов, совпадающие с охарактеризованными подходами. Один и тот же объект (любой столбик в таблице), имеющий ту или иную «природу» (т.е. пришпиленный к нему маркер — И, Е, И/Е, Е/И) может быть включен в разные предметные структуры деятельности и сообразно этому и используемому при этом подходу по-разному представлен: в каждой строке таблицы по-своему. Согласно К. Марксу, предмет берется при этом не созерцательно, в форме объекта, но субъективно: как Е, как И и т.д.

Тема И и Е требует дальнейшей проработки. Я старался не углубляться в подробности и надеюсь, что сказанного достаточно для понимания идей политики развития.

4. Несколько соображений о развитии

Для того, чтобы построить понятие политики развития, вроде бы нужно эксплицировать понятие развития. Но, на мой взгляд, в понятии развитии должна оставаться какая-то тайна. Как и в понятии человека: раскрыв тайну, мы перестанем быть людьми и перестанем развиваться. Раскрыть тайны нам не дано, но стремится к этому человеку на роду написано, и я вижу в этом большой смысл: упорно пытаясь понять, что же такое развитие «на самом деле», мы выстраиваем понятие развития сообразно своей ситуации. А можно ли помыслить развитие, каким оно является «вообще» и «на самом деле» одновременно? Универсальной мы можем объявить только собственную конструкцию, а «в жизни» и «на самом деле» всегда будем находить что-то от нее отличающееся.

Так это или нет, но, говоря о развитии как ценности и рамке, я, конечно, имею в виду мысленную конструкцию в отличие от неких более или менее привычных нам жизненных явлений, которые мы привыкли называть тем же именем. Эти явления фиксировались со времен античности, но в отличие от политики, обсуждавшейся уже две с половиной тысячи лет более или менее систематически и притом с участием, что называется, лучших умов человечества, развитие стало предметом достаточно артикулированного интереса только в XVIII – XIX веках. Произошла эта вспышка интереса в контексте бурного роста научных знаний, что не могло не отразиться на содержании формировавшихся представлений о развитии. Они разошлись по разным научным предметам и приобрели заметный позитивистский оттенок. Что же касается философской линии обсуждения развития, то она так и не смогла ассимилировать и собрать воедино разнокалиберные представления, складывавшиеся в естествознании (прежде всего, конечно, в биологии), психологии и педагогике или философии истории.

Если продолжить сопоставление с политикой, то в последние десятилетия на эволюцию наших представлений об этом предмете существенное влияние оказало формирование политической науки и политической философии как учебной и научной дисциплин и сложившихся вокруг них академического сообщества. С более абстрактным развитием не случилось ничего похожего. Хуже того: наряду с предметными проекциями вроде социального или экономического развития появление в политической науке теории модернизации, дискурса «развивающихся стран», концепций политического и мирового развития, идеи «устойчивого развития» (sustainable development) создали в вопросе о развитии уже форменную «понятийную катастрофу» [45]. Здесь царит полный разнобой. Но и в методологическом сообществе на сей счет тоже нет общепринятых взглядов, хотя наш разнобой ограничен заметно более узкими рамками. Я попробую выделить эти рамки и сформулировать свои соображения о развитии в интересующем нас контексте на базе обсуждений этой темы в ММК. При этом я постараюсь ограничиться тезисами, как хотелось бы надеяться, приемлемыми для коллег и понятными для внешнего читателя, отсылая тех, кто стремится на передний край мысли, к стенограмме обсуждения моего доклада в Фонде развития им. Г.П. Щедровицкого [46] и упомянутым работам П.Г. Щедровицкого. Вместе с тем я буду отталкиваться от ряда бытующих в более широких кругах общества представлений. Пусть себе бытуют, мне пока важно выделить и рафинировать то представление о развитии, которое может выступать как ценность и ориентир политики. (По этому поводу можно еще заметить, что ценностно нагруженные понятия – вроде истины, любви, права или свободы – вообще плохо поддаются экспликации, что не мешает, а может быть, и способствует их употреблению в качестве ценностей).

Но как бы ни трактовать развитие, для начала придется признать, что в совокупности бытующих трактовок за пределами ММК развитие выступает едва ли не как термин свободного пользования. Единственное, что замечаешь в результате знакомства с разнообразными представлениями о развитии, это то, что речь всегда идет об особого рода переменах в жизни интересующего нас объекта. (Слово «объект» используется здесь в предельно широком смысле, далеком от понятия объекта). Чаще всего имеются в виду качественные перемены, связанные с обогащением, развертыванием, более полным выражением изначально присущих ему характеристик, а иногда и с обретением новых. Но вместе с тем говорят не только о качественном, но и о количественном развитии; в различных обществоведческих контекстах развитие нередко используется почти как синоним эволюции, роста, прогресса, модернизации. К тому же собственно развитие, как упоминалось, предметизуется и вытесняется различными предметными проекциями: если говорить об обществе, то развитием экономическим, социальным, научно-техническим. При этом часто смешиваются развитие и его возможные результаты (которые между тем могут быть получены другими путями), например повышение уровня жизни или рост объема научных знаний и т.п. Я бы сказал и больше: применительно к обществу развитием называют скорее наступление желательных внутренних перемен, чем более или менее определенный процесс.

Если отложить в сторону совсем странные трактовки, при более внимательном отношении возникает твердое впечатление, что наряду со многим другим развитием называют, как минимум, две принципиально разные вещи. В естественнонаучных традициях развитие мыслится как законосообразный процесс, приводящий к более или менее предсказуемым результатам указанного выше («позитивного») характера. Лучший пример здесь – развитие в биологическом толковании, в частности, развитие растения из семени, развитие психики ребенка и т.п. Но уже с развитием взрослого (если и когда таковое случается) или, скажем для разнообразия, с корпоративным развитием дело обстоит явно иначе: в этих случаях оно не законосообразно, а скорее целесообразно. Здесь, как нельзя более кстати, вспомнить пару траекторий естественного и искусственного движения системы в ходе перемен. Это, однако, крайности: мы уже знаем, что по большей части нам приходится иметь дело с «кентаврическими» системами – искусственно-естественными, естественно-искусственными и т.п.

Более того, «мое» развитие не бывает ни естественным, ни искусственным: оно в обязательном порядке содержит обе эти составляющие, и исчезает по мере вытеснения одного другим. В связи с этим нельзя не вспомнить о соотношении развития и эволюции. Эволюцией принято называть естественные перемены, происходящие с течением времени в любой системе, но в общественных системах, где искусственно-техническая составляющая всегда так или иначе присутствует, дело усложняется. Вспомним Хайека (см. примеч. 42), который уже давно писал, что существуют «эволюционные процессы двух различных типов, причем оба носят совершенно естественный характер». Прочитав Хайека, я могу сказать, что конкретизировал представления об этих двух типах, выделив чисто естественную эволюцию и эволюцию, ассимилирующую искусственные воздействия. Первая (эволюция-1) характерна для объектов природы – солнечной системы или животного мира, вторая (эволюция-2) – для общественных систем [47]. Развитие предстает в этом контексте как «оборотка» эволюции-2: рамки меняются местами, естественное начало ассимилируется искусственным; развитие категоризуется как И/Е в противоположность Е/И эволюции-2.

Но в таком понимании идея развития вообще неприложима к чисто природным, естественным объектам, как они представляются классическим естествознанием, и, хотя сказанное входит в прямое противоречие с традицией, я буду отстаивать правомерность (и продуктивность) такого взгляда для наших целей. А именно, я буду говорить о развитии непосредственно мышления и деятельности, считая, что оно может захватывать разного рода «объекты» только по сопричастности. Различение и противопоставление мышления и деятельности, с одной стороны, и разного рода вторичных по отношению к ним объектов, с другой, – восходит к деятельностной (в противоположность господствующей пока натуралистической) картине мира. «Натуралистически организованное сознание… не замечает сложнейших структур мышления и деятельности и того обстоятельства, что объект мыследеятельности включен в эту мыследеятельность, является функциональным и морфологическим элементом ее, а видит вместо сложнейших структур мыследеятельности только два фокуса ее – объект и субъект, их оно различает и разделяет, между ними проводит границу, стягивает все «мыследеятельное» к ним одним, а затем полагает между ними отношение, или связь особого рода – познавательно-исследовательскую» [48]. Из этой краткой характеристики (подробнее см. указанную работу) двух основополагающих подходов и порождаемых ими мировоззрений видно, что отнесение развития к мышлению и деятельности есть принципиальное решение, связанное с принятием деятельностных представлений.

Для наших целей важно еще различать два пространства существования развития: это пространство истории и пространство деятельности. Собственно, идеи развития формировались в Новое время в неразрывной связи с идеями историзма. Преимущественно в историческом контексте рассматривается развитие в немецкой классической философии, в т.ч. в гегелевском учении о развитии мирового духа. При этом важно заметить, что развертываемая на этих страницах деятельностная трактовка развития глубоко связана с формировавшимся (начиная, по крайней мере, с Дж. Вико) особым пониманием истории, достаточно определенно выраженным у Гегеля и получившим наиболее яркую характеристику у Дж. Коллингвуда и Б. Кроче. Согласно Коллигвуду, «нет ничего, кроме мысли, что могло бы стать предметом исторического знания». В частности, «политическая история – история политической мысли,… владевшей умами людей, занятых политической деятельностью…» [49]. Кроче писал о собственно истории (общества, цивилизации) и – в противоположность ей – об истории, «принадлежащей к области так называемых естественных наук; ее тоже принято называть историей, – «историей природы», – но она является историей только по названию», «между ними непреодолимый разрыв» [50]. Если воспользоваться различением эволюции-1 и -2, то собственно историей Кроче, Коллингвуд и многие другие считают только историю развития/эволюции-2, которые предполагают рефлексивность и конституируются искусственно-технической, мыследеятельностной составляющей.

В деятельностном контексте представления о развитии начали складываться только в XIX в. и более или менее сложились – разве только на уровне идеологии – в XX уже в работах ММК. На методологическом и технологическом уровнях процесс этот далеко не завершен, в рамках его продолжения я рассматриваю и свою работу. В деятельностном контексте развитие квалифицируется не просто как дело рук человеческих – таким образом, как мы убедились, оно может рассматриваться и в истории, – но как актуальная проблема для любого субъекта, принявшего развития как ценность. Именно проблемность развития, необходимость разработки недостающих методов и средств на каждом его шаге, в каждой проблемной ситуации имеет определяющее значение в данном контексте. При этом, как заметила М. Черток (см. примеч. 1), «развитие не делается, а лишь фиксируется» post factum и «происходит не за счет глобальных политических решений, а при появлении инициативных групп и новообразований внутри общественного целого» (с.52).

В то же время, по мнению П.Г. Щедровицкого, претензия Георгия Петровича ответить на вопрос, что есть развитие, была претензией превратить его в воспроизводимый процесс, в определенную практику. По интенции я готов поддержать эту идею, но думаю, что воспроизводимо не развитие как таковое (несколько утрируя, я бы сказал, что не получится развиваться по плану, по расписанию), а условия развития. Важнейшим условием такого рода, с моей точки зрения, может быть политика развития, в результате проведения которой развитие тоже не гарантируется, но может происходить с большей вероятностью, чем в ее отсутствие. Это связано с особенностями процесса развития, который в отличие от большинства известных нам процессов проявляется локально и дискретно во времени и пространстве: он отмечается как бы вспышками – то здесь, то там. Иначе говоря, развитие, может быть, лучше представлять себе не как процесс, а как событие [51]. При этом в качестве процесса, инициирующего «появление инициативных групп и новообразований внутри общественного целого», а вслед за тем события развития, я как раз и рассматриваю осуществление соответствующей политики, что таким образом никак не противоречит приведенной выше мысли М. Черток и вполне укладывается в традицию, за которую ратует В. Розин (см. примеч. 19, 46).

Здесь необходимо еще вернуться к такой, может быть, важнейшей (а потому требующей специального обсуждения) теме как механизм развития. Частично этот механизм был по необходимости кратко описан выше в порядке отступления от темы в разделе, посвященном понятию политики (здесь). Там речь шла, если можно так сказать, о первоисточнике развития – проблематизации и решении проблем в рамках диалога-2 и – соответственно – о необходимости перехода от господствующих ныне в коммуникативной составляющей политики (дипломатии) форм «торговли» к подлинному диалогу, от идеологии компромиссов к идеологии проблематизации и решения проблем. (Понятно, что это занятие не столько для политиков и дипломатов, сколько для работающих с ними экспертов.)

Но это только одна сторона дела: нужно еще озаботиться тем, чтобы зарождающиеся в диалоге новые подходы, методы, средства, онтологические картины были проработаны, развернуты, оформлены и встроены (или даже «вживлены») в практику, обеспечивая при этом такие «осязаемые» приложения, как социальное или экономическое развитие общества. Ведь поначалу они могут не иметь прямого и видимого отношения к последним. Иными словами, интеллектуальные ресурсы развития (а других у него нет) должны быть надлежащим образом использованы. Эта, вторая сторона дела, известная под именем инновационной деятельности, в России (и, наверное, не только в ней) остается по сию пору во многом мифологизированной: здесь продолжаются разговоры о пресловутом «внедрении» достижении науки и о научно-техническом прогрессе. Но эту старую натуралистическую схему давно пора заменить альтернативными представлениями, согласно которым инновационная деятельность рассматривается как альтернатива внедренческой, а научно-технический прогресс – как одно из многих следствий развития мышления и деятельности [52]. Я бы именно в этом смысле говорил о современной «инновационной модели развития», требующей переноса акцентов с естественных наук на социогуманитарные, и более того, – с науки вообще на проектирование и формирование разного рода гуманитарных технологий [53].

Я не буду далее углубляться в общие соображения о развитии, придавая им тем самым чересчур субъективный и спорный характер: это можно и нужно было бы делать в специальной работе. Думаю, что и без того сказанное вызовет немало возражений. Поэтому в заключение я сменю жанр и, чтобы оттенить некоторые важные стороны развития, ограничусь его сопоставлением с модернизацией. «Модернизация» возникает здесь неслучайно: хотя она, как и «развитие», не имеет какого-либо общепринятого обозначаемого (а, может быть, именно в связи с этим), в последние десятилетия она в значительной мере вытеснила «развитие» из обществоведческого дискурса. По-моему же, здесь надо говорить о двух принципиально разных способах движения.

Начну с того, что объединяет модернизацию и развитие. Это, во-первых, отнесение как того, так и другого к одному определенному, сохраняющему свою идентичность объекту. Сказанное объединяет и отличает модернизацию и развитие (как, впрочем, и эволюцию или рост) от становления, в ходе которого может происходить смена идентичности объекта. При этом по началу может быть вовсе не ясно, к чему приведут бурные процессы перемен. Напротив, в случае модернизации и/или развития можно и должно говорить о том, что именно модернизируется и/или развивается изначально. Во-вторых, сходство состоит в том, что ни модернизация, ни развитие (в моем понимании) не происходят сами собой, в режиме естественной эволюции: и то, и другое связано с искусственно-техническим подходом и требует волевых усилий. Как модернизация, так и развитие предполагают выход на первый план мышления и осознанной, ориентированной на будущее деятельности. В-третьих, модернизацию и развитие объединяет позитивный характер обозначаемых этими именами перемен, хотя здесь начинаются уже и заметные различия. Если в случае развития, напомню, речь идет об обогащении, развертывании, более полном выражении изначально присущих объекту и благоприобретаемых характеристик, то в случае модернизации на первый план выходит соответствие разнообразных характеристик объекта некоему стандарту современности.

В широком смысле модернизация понимается как искусственное приведение каких-либо систем (это могут быть системы знаний, социально-экономические или технические системы и т.п. за вычетом систем организмических) в состояние, соответствующее принятым сегодня стандартам и представлениям о должном. Говорить о модернизации тогда осмысленно применительно к каким-то «отставшим» системам, модернизация оказывается всегда и по принципу «догоняющей». В отличие от развития, квалификацию которого как «догоняющего» в рамках развертываемых здесь представлений надо признать ошибкой, модернизация просто не может быть иной. Модернизация предполагает, что мы принимаем некие «стандарты современности», которые и позволяют квалифицировать интересующие нас системы либо как современные, либо как отсталые и требующие специальных усилий по их приведению к современному виду, т.е. модернизации.

В социологии «модернизация» употребляется еще вроде бы в совершенно другом, особом (узком, специальном) значении как наименование перехода от стабильного традиционного к непрерывно меняющемуся современному обществу. Но тогда так называемая «первичная модернизация» превращается едва ли не в другое наименование истории Нового времени в Европе, и при этом возникает версия некоей естественноисторической модернизации, что противоречит самой идее модернизации в широком смысле. Но этого мало: в большинстве случаев модернизация толкуется третьим способом – просто как обновление, причем речь может идти не об обществе, а, например, о производстве или народном образовании. Если все же оставить это бытовое словоупотребление и вернуться к социологической трактовке, то надо заметить, что упор обычно делается на переходе к современному обществу. Как бы ни трактовать это последнее (а здесь есть свои трудности), модернизация так или иначе связывается с заданием образца современности: уйти от исходного словарного значения этого имени не удается.

Можно, однако, модернизировать идею модернизации, и – вслед за Б. Г. Капустиным – толковать современность как проблему [54]. В этом случае намечаемое различие между модернизацией и развитием стирается. Дело не в словах, и капустинская концепция современности как проблемы в высшей степени содержательна, но мне кажется предпочтительной фиксация альтернативных способов движения и выбор одного из них, тем более, что в данном случае как за модернизацией в ее традиционном понимании, так и за развитием стоят достаточно обширные проработки. Для фиксации этих способов движения можно воспользоваться известной метафорой, различая путь, и дорогу. Идея пути соотносится с развитием, идея дороги — с модернизацией. Путь, по которому нам предстоит двигаться, заранее неизвестен и определяется в процессе движения сообразно нашему самоопределению и принимаемым ориентирам. Напротив, дорогу можно выбрать из числа заранее известных, но она ведет к определенной цели, которую тогда придется принять как свою собственную.

Один способ движения не может заменить другого, и проблему выбора лучше не замазывать, а обсуждать и так или иначе решать. Что же касается целей, то у модернизации есть цель — достижение уровня мировых стандартов; у развития – в обсуждаемой версии – нет и не может быть никаких целей: развитие выступает здесь как ценность и самоценность. Цели же, притом самые разнообразные, связанные с текущей ситуацией, могут и должны ставиться в рамках этой ценностной ориентации.

Примечания

1. Черток М. Проблемы политики в контексте регионализации. Кентавр, 1992, № 2, с. 49-53

2. Robert Wright. Nonzero: The Logic of Human Destiny. New York: Pantheon Books, 2000. Одна из глав книги опубликована в русском переводе: Роберт Райт. Новый мировой порядок. «Отеч. записки», 2003, № 6. Речь у Райта идет о «ненулевости», порождаемой современными технологиями кооперации в различных областях деятельности – от промышленности до обеспечения безопасности, – и об ее политических последствиях.
Эйзенштадт Ш. Парадокс демократических режимов: хрупкость и изменяемость. Полис, 2002, №2 и 3. «…Сама открытость современного политического процесса способна дать толчок к формированию представления о политике как об «игре» с ненулевой суммой, когда выигрыш одной стороны не равнозначен проигрышу другой» (№2, с. 67). Из описания Эйзенштадта остается неясным, откуда и за счет чего возникает «прибавка» к выигрышу. Я думаю, что из политической коммуникации (диалога) за счет процессов и механизмов, обсуждаемых далее в настоящей статье.

3. Интервью с Дмитрием Жданухиным: Кентавр,

http://www.circleplus.ru/content/communicarium/people/new/1.

4. Щедровицкий П.Г. Лекции о развитии http://www.fondgp.ru/lib/mmk/18/1.doc

5. Щедровицкий П.Г. Экспериментальная жизнь. М, 2006.

6. Рац М.В. Диалог в современном мире. Вопр. философии, 2004, № 10, с. 26.

7. По части переориентации на проблемы см. Рац М. ук. соч. (примеч. 6) с. 22-23. При этом компромиссы рассматриваются не как решение, а как противоположность постановке и решению проблем. Эти две стратегии могут использоваться – по ситуации – как взаимно дополнительные. Что касается толерантности, сошлюсь на В. Третьякова, мысль которого приводит А. Мелихов: «толерантность не должна превращаться в средство прятаться от проблем без попытки их решить». Сам Мелихов при этом замечает, что «в либеральном мире возникла своя риторика, в которой диалог и компромисс предстают такой же панацеей, как диктатура пролетариата в марксизме-ленинизме» (http://berkovich-zametki.com/2007/Zametki/Nomer12/Melihov1.htm). Я совершенно с этим солидарен и хотел бы дистанцироваться от указанной риторики.

8. Щедровицкий, Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М., 2000, с. 116.

9. Пугачев В.П., Соловьев А.И. Введение в политологию. М., 2006.

10. Это различение хотелось бы особо подчеркнуть за отсутствием в русском языке соответствующих эквивалентов. Без него, например, совершенно невозможно разобраться в противоречивых высказываниях о политике в тоталитарных государствах, где, разумеется, есть политическая линия, полагаемая к тому же «единственно верной», но нет и не может быть политической деятельности, борьбы. Явления такого рода характерны и для современной России. Например, по поводу изменения позиции Б. Грызлова в связи с повторным избранием С. Миронова в Совет Федерации от Петербурга «Независимая газета» в редакционной статье 22.03.07 иронически писала: «Стало очевидным, что никакой политики здесь нет. Вернее, нет политики, как ее понимают не у нас, а есть политика, как ее понимают у нас, то есть Политика с большой буквы. Это когда более опытные и ответственные товарищи могут поправить, подсказать, рекомендовать публичному лицу, как себя следует вести, исходя из Высших интересов страны».

11. Щедровицкий Г.П. Оргуправленческое мышление: идеология, методология, технология. М., 2000, второе изд. М., 2005; он же. Методология и философия оргуправленческой деятельности: основные понятия и принципы. М., 2003.

12. Бахтин М.М. Проблемы поэтики Достоевского. М. , 1972, с. 71

13. Зорин А. Проза Л.Я. Гинзбург и гуманитарная мысль ХХ века. НЛО, 2005, № 76:

http://magazines.russ.ru/nlo/2005/76/zo4.html

14. С учетом сказанного следует, между прочим, признать, что израильская идея «одностороннего размежевания» (с палестинцами) – не более, чем самообман: вторая сторона находит способ ответить и себя проявить, прежде всего, конечно, террористическими средствами. Это в точности то, что называется асимметричным ответом. Ничего одностороннего в отношениях сторон не может быть в принципе. В частности, терроризм – естественное (и в связи с этим, конечно, варварское) средство проблематизации «односторонних» политиков, своеобразное приглашение к диалогу. Ему можно и нужно противопоставить искусственное средство – проблематизацию в рамках политического диалога. (Но этим, конечно, должны заниматься не политики, а эксперты.)

15.Цит. по книге: Капустин Б.Г. Моральный выбор в политике. М., 2004, с.8.

16.Принципиально не впишутся так называемые «системные» определения, относящиеся не к политической деятельности, а к сфере политики. 

17. Хотя бы в примечании надо подчеркнуть связь различения политика vs политиканство с организацией власти. В условиях демократии потеря политиком власти является относительной (он сохраняет многие возможности и в оппозиции), а нередко временной. Напротив в недемократических системах, потеря власти, как правило, абсолютна и невосстановима, причем она может сопровождаться и другими потерями вплоть до потери жизни. (Примеров такого рода сколько угодно, можно вспомнить хотя бы советскую историю.) Поэтому понятно, что отсутствие демократии заставляет политиков держаться за власть, что называется, зубами: политика при этом вырождается в политиканство.

18. Капустин Б.Г. Моральный выбор в политике. М., 2004, с. 15. Предлагаемая затем Б. Капустиным интерпретация «малой» политики как администрирования и управления (там же) несовместима с методологическими представлениями на этот счет.

19. Попов С.В. Методология организации общественных изменений//Этюды по социальной инженерии: от утопии к организации. Отв. Ред. В.М. Розин. М., 2002.

20. Согласно П.Г. Щедровицкому, сфера культурной политики «помимо традиционно понимаемых институтов образования и СМИ… сегодня включает массовые политические технологии, дизайн и художественное проектирование, юридическую (правовую) и финансовую инженерию, имидж-мейкинг и развитие общественных связей, рекламу и маркетинг, архитектурное проектирование и формирование среды обитания - от визуальной среды современного города до экологической среды жизнедеятельности в целом»  (Со-общение, 2006, №7).

21. Это интересное и скандальное место, поскольку усомневается нынешний статус социогуманитарных наук, которые могут интерпретироваться как различные предметные приложения методологии. Или должны строиться как продолжение этих приложений. Я уже обращался к этой теме (Рац М. Наука и методология//Книга в системе общения. Автор-составитель М. Рац. М., 2006, с. 395-429), но она требует дальнейшей проработки.

22. В этом отношении очень характерна статья М. Маргелова в «Независимой газет»: «Мир опасен, если интересы отделены от ценностей» (http://www.ng.ru/politics/2007-03-26/3_kartblansh.html). Автор пишет: «Беда в том, что сегодня интересы жестко вытесняют ценности. А без ценностей столкновение интересов оборачивается конфликтами. Лишенная ценностей многополярность обещает не концерт государств, а чреватый беспорядочной стрельбой хаос». Я бы заметил, что мир, в котором интересы и ценности  совпадают, может быть, не столь опасен, но удивителен и трудно представим. Реальная проблема как раз и состоит в том, как их сорганизовать. Но до того надо бы еще разобраться, в чем мы усматриваем их различие.

23. Панарин А. С. Философия политики. М., 1996, с. 149. В рамках обсуждаемых Панариным дихотомий ценности в противоположность интересам относятся скорее к цивилизационному, чем к органицистскому началу и скорее к христианскому, чем неоязыческому.

24.Гудхарт Юджин.  Культурные войны под сенью alma mater. Часть 1. Русский журнал, 14.11. 2006: http://www.russ.ru/culture/teksty/kul_turnye_vojny_pod_sen_yu_alma_mater_chast_1

25. Котельников В.С. Фактор национальных интересов в современных межгосударственных отношениях (на примере России и Украины). М., Ин-т Европы РАН, 2002.

26. Я не берусь вслед за Ю. А. Шрейдером утверждать существование общечеловеческих ценностей при том, что они принципиально не могут быть эксплицированы (см. его вводную статью в сб. Глобальные проблемы и общечеловеческие ценности. М., 1990).

27. В случае с Генрихом IV речь, правда, шла не о жизни, а о власти над Францией (которую можно было получить, предав свою веру), но для короля это интересы вполне соизмеримые.

28. Киссинджер Г. Дипломатия. М. 1997, с. 414. Кассезе А. Насилие, война и законность в международном сообществе/Современная политическая теория.  М., 2001, с. 364.

29. Маркс К. Энгельс Ф. Соч., изд. 2., т.2., с. 89.

30. Панарин А. Философия политики. М., 1996, с. 125.

31. Это само по себе очень непростое занятие, которое мы уже рассматривали специально: Рац М., Копылов Г., Слепцов Б. Концепция обеспечения безопасности. М.:1995.

32. Мне кажется ясным, что сказанное никоим образом не мешает ни опоре на собственные силы и культурные традиции в политике, ни сильному государству, без которого развитие вряд ли реализуемо. Я уже писал об этом (Рац. М.В. «Российский проект в глобальном контексте»: идеология развития и ее задействование в политике. Полис, 2001, №. 167-183), но повторяю во избежание бессмысленных споров. Реальные вопросы состоят в том, какие традиции приписывать России (об этом см., например, статью Н. Белых в «Независимой газете» 20.07.07: http://www.ng.ru/ideas/2007-07-20/6_ideologia.html), и на какую силу государства уповать: военно-полицейскую или интеллектуальную. Армия и полиция, разумеется, нужны, «добро должно быть с кулаками», но что ставить во главу угла?

33. Быков Д. «Политика имманентностей»: http://www.polit.ru/author/2006/10/09/bykov.html.

34. Рац М. Идея открытого общества в современной России. М.: 1997. Он же. К концепции открытого общества в современной России. Вопр. философии, 1999, № 2.

35. Архангельский Андрей. Такая элита им не нужна. Независимая газета, 7.12. 2006.

(http://exlibris.ng.ru/fakty/2006-12-07/2_elite.html)

36.Широнин В. Ресурсное проклятие и идеальные объекты. Русский журнал, 26.04.07:   http://russ.ru/book/vyshla_kniga_simona_kordonskogo_resursnoe_gosudarstvo

37. Рац М.В., Ойзерман М.Т. Слепцов Б.Г. Ресурсы и ресурсная политика. Вопросы методологии 1996, № 1-2; 1997,№ 1-2.

38. Шайхутдинов Р. О возможности развития России. (К 50-летию «Московского методологического кружка»): http://www.fondgp.ru/lib/mmk/11. Не уверен, правда, что сейчас Шайхутдинов подписался бы под этим пассажем трехлетней давности. Я, со своей стороны, чем дальше, тем больше склонен считать данную им оценку российских властей приукрашенной.

39. Видимо, неслучайно имя бога – «"Иегова"… образовано от ивритского корня, означающего буквально "сущее", "настоящее, продолжающееся" время = "hове" по контрасту с другими формами времени – "авар" и "атид"» (Д. Иоффе).

http://russ.ru/culture/krug_chteniya/yazyk_religiya_i_sposobnost_intellektual_noj_refleksii).

40. Приведенная трактовка управления (Большой энциклопедический словарь по ред. А М. Прохорова, СПб, 2000 и мн. др.) имеет пока наиболее широкое распространение. Не слишком далеко от нее ушла и Новая философская энциклопедия (М., 2001, т. 4, с. 144).

41. На это легко возразить: то, что я называю управлением, теперь и по-русски чаще обсуждается как менеджмент. Отчасти это так, и я учитываю соответствующую литературу, однако о менеджменте все же говорят применительно к управлению бизнесом в отличие, например, от государственного управления. Поэтому концепция менеджмента, как таковая, нам тоже не подойдет. Мне важен общий случай, но не спор о словах и даже не построение системы терминов: меня интересуют, повторяю, понятия, словесное выражение которых я готов признать условным. Как гласит народная мудрость, хоть горшком назови, только в печку не ставь. 

42. Хайек А. Пагубная самонадеянность. М. 1992, с. 243.

43. Лефевр В.А.,   Щедровицкий Г.П.,   Юдин Э.Г.    «Естественное»   и   «искусственное»   в семиотических  системах // Семиотика и восточные языки. М., 1967. См. также: Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995, с. 50-56.

44. Щедровицкий Г.П. «Естественное» и «искусственное» в развитии и функционировании знаковых систем (1971) //Щедровицкий Г.П. Знак и деятельность. Т. 1, М., 2005, с. 419.

45. Идея «понятийной катастрофы» как отсутствия имен и понятий, необходимых для анализа ситуации и разработки осмысленного плана действий была введена С.В. Поповым применительно к эпохе Перестройки (Попов С.В. Идут по России реформы…Кентавр, 1992, № 2, с. 27-45). Я толкую ее расширительно, полагая, что понятийная катастрофа – неизбежное следствие широко обсуждаемого кризиса социогуманитарных наук.

46. Доклад М.В. Раца на семинаре 19 июня 2007 года

http://www.fondgp.ru/projects/seminar/verbatims/9

47. Карнозова Л.М. и Рац М.В. Читая Сороса. Вопр. методологии, 1992, № 1-2, с. 158-172.

48. Щедровицкий Г.П. Методологический смысл оппозиции натуралистического и системодеятельностного подходов. Вопр. методологии, 1991, № 2, с. 3-11. См. также Щедровицкий Г.П. Избранные труды. М., 1995, с. 143-155. Курсив Г.П. Щедровицкого

49. Коллингвуд Р.Дж. Идея истории. Автобиография. М., 1980, с. 385

50. Кроче Б. Теория и история историографии. М., 1998, c. 77, выделено Кроче.

51. В этом смысле есть хорошая аналогия, к сожалению, с процессом, известном преимущественно специалистам: я имею в виду «сейсмическое течение горных масс» и землетрясения. Надеюсь, однако, что для понимания этой аналогии достаточно самых общих представлений о механике сплошных сред.

52. Рац М.В., Ойзерман М.Т. Размышления об инновациях. Вопр. методологии, № 1, 1991.

Рац М.В. К вопросу о фундаментальном и прикладном в науке и образовании. Вопр. философии, 1996, № 9.

53. Об .этом см. также: П.Г. Щедровицкий. Инновационный потенциал профессионального сообщества. "Сообщение", 2006, №2.

http://www.shkp.ru/pg/biography/pub/0604_Schedrovitckij_Innovatcionnyj_potentcial_professionalynogo_soobcshestva.doc

54. Капустин Б.Г. Современность как предмет политической теории. М., 1998.

send reaction

BACK

<< часть 1